Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Козырь, давай, — подтолкнул локтем мальчишка с маленькой головкой своего товарища.

Козырь начал стягивать пальто, я куртку. Подул ветерок, и с крыши понесло стаи мелких снежинок. Часовой, остановившись у погреба и прислонившись плечом к косяку двери, смотрел на нас. Мальчишка в женском платке, дрожа от холода и нетерпения, примостился на завалинке, и я увидел, что у него ноги в больших ботинках без портянок и без носков. Две красные щеки стали в позу судьи.

— Боря, ты что, оглох? — мама вышла из-за погреба. — Ты почему раздетый? Что здесь происходит? А ну пошли в комнату!

Мы торопливо оделись.

— Только приехал — и драться! Как тебе не стыдно! — говорила мама, когда я брел следом за ней.

— Они сами лезли. Я их не трогал, — сказал я, поднимаясь по ступенькам. Когда мама скрылась за дверью, я задержался на крыльце и крикнул: — Я скоро выйду!

Обедал с нами какой-то дядя Коля с кирпичного завода. Он уводил от нас лошадь. Пообедав, отец отправился на работу, а мы с дядей Колей пошли в сарай. Он вывел лошадь, забрался на нее и поехал со двора. Пробежав следом за ним до ворот, я вернулся в тупичок, но туземцев там не оказалось. Оглядел наши следы, прошел в сарай — и только я нагнулся, чтобы поднять железяку, торчавшую из-под поленницы сложенных дров, как услышал на чердаке шорох и тихие голоса. Я вздрогнул и прислушался. В потолке, в самом углу, увидел дыру, из нее показалась рука, за ней шапка, а под шапкой две круглых щеки. Рука махала — звала.

— Подвинь ящик и лезь сюда, — проговорили две красных щеки и пропали.

На чердаке оказалось темно, как под одеялом. Кто-то взял меня за руку и повел. Мы пробрались через какую-то стену из соломы и очутились в небольшом отделении. Здесь в соломенной крыше сарая были проделаны дырки, через них проникал свет. На полу сидел мальчишка, с которым я хотел бороться. Он затачивал ножом деревянный меч.

— Садись, — кивнул он на сено.

Я сел. Красные щеки выглянули через дырку в крыше, прошептали: «Бежит» — и легли на живот.

— Тебя Борькой звать? — сказал строгавший меч.

— Да.

— А фамилия?

— Картавин.

— Значит, ты — Карта. Это так надо. Я Козырев — Козырь, вот он Лягушев — Лягва. А сейчас придет Витька, он пока что просто Витька.

Зашуршала солома, и прополз на четвереньках Витька. Он протянул Козырю толстые махорочные окурки и, как Лягва, лег на живот.

— Ты чего в платке? — спросил я его.

— Мать все в сундук заперла, — спокойно ответил он. — Я в школу не хожу, она и на улицу меня не пускает… Колотила, колотила, да и надоело ей.

— Чего же ты в школу не ходишь?

— Так война же. Теперь не до школы!

Козырь спросил меня, умею ли я драться и сколько раз дрался.

— Я много дрался, — ответил я. — Пересчитать не пересчитаешь сколько.

Я стал рассказывать, как стреляли с Гришкой из винтовки. Все трое потребовали, чтобы я побожился в этом.

Я встал и сказал:

— Век отца-матери не видать! Честное ленинское и коммунистическое всех вождей!

Потом я рассказывал много, и часто приходилось божиться, мальчишки вначале относились с недоверием к моим словам. В конце концов они сказали, что я могу не только быть принятым в их отряд четвертым, но что нужно даже решить: кто будет командиром? Останется командиром Козырь или им должен стать я? Спустившись с чердака, мы отправились за сарай, где я с Козырем поборолся три раза. Первая схватка закончилась победой Козыря. Во второй раз повалил его я, в третий он снова одолел меня и остался командиром. Перед тем как разойтись по домам, мы вернулись в сарай и повторили три раза в один голос:

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

Мои новые друзья рассказали мне о наказаниях, какие присуждают тому, кто нарушает клятву.

Первое. Если кто соврет что-нибудь товарищу, то должен десять раз тащить зубами забитый в землю колышек. Забьют раз — он вытащит. Колышек опять забивают, и опять провинившийся вытаскивает.

Второе. Если кто обманет в чем-то товарища, то нужно ему тащить зубами десять колов, забитых в землю. Забитых не просто, а так, что верхний кончик колышка находится в земле на глубине указательного пальца. При этом докапываться до колышка, чтобы ухватить его зубами, можно только головой: губами, подбородком, языком и зубами. Если обманутый пожалеет обманувшего, он имеет право разрешить наказанному взять в зубы щепку или железку и ею копать до кончика колышка.

Третье. Если кто совершил предательство и желает искупить вину, должен день и всю ночь до утра просидеть в ящике, который стоит в сарае. После отсидки должен вытащить пятнадцать колов, забитых в землю на глубину среднего пальца, докапываясь без всякого инструмента и держа руки за спиной. А после этого совершить три необычайных поступка.

— Какие же это поступки? — спросил я у Витьки.

— Мы еще и сами не знаем, Борька, — сказал он мне, печально вздохнув, — еще не было у нас предателя. Как будет, тогда придумаем что-нибудь.

— А колы тащил кто-нибудь?

— Тащил… Я тащил десять колов.

— За что же?

— Мы должны были собраться вечером у Козыря во дворе, и я сказал, что приду обязательно. А сам лежал, лежал на печке и уснул. Да так и проспал… Хорошо, хоть не глубокие колы достались, а то вон, видишь, — Витька раскрыл рот и пальцем показал на половину нижнего зуба, — на десятом колу и сломал его… Козырь забивал.

— А сейчас куда же забиваете? Земля-то мерзлая?

— А в погребе, — сказал Витька, — я в погребе и тащил. Там твердая глина и трудно тащить…

Глава пятая

Теперь провожу все свободное время с Витькой. Козырь и Лягва учатся. Набегавшись с Витькой по двору и промерзнув так, что пальцем невозможно пошевелить, приходим к нему в комнату, раздеваемся и забираемся на плиту, которая днем всегда теплая. Если она еще горячая, стелем под себя старую фуфайку, и ничего.

Часовые, живущие у Витьки, пожилые. Один, с рыжими усами и сам весь рыжий, молчаливый. Звать его дядя Ваня. Как только сменят его и он приходит в комнату, медленно раздевается, разувается до носков и садится пить чай. Пьет чаю дядя Ваня много и хвастал перед нами, что один может выпить целый самовар, и даже без сахару. Второй часовой — дядя